Мир сжимается до одной точки — до тонкого запястья в его пальцах и перепачканных соусом подушечек, которые Юнас протягивает ему с той самой застенчивой, почти невыносимой доверчивостью, от которой у Эрана всякий раз что-то ломается внутри. Ломается и складывается заново — неправильно, иначе, так, как никогда не должно было сложиться у Бессмертного. Голос у мальчишки тихий, срывающийся в шепот, и Эран слышит в нем всё, что Юнас не договаривает.